Истинная Церква Всеобщего – Один хуй сдохну

Когда идёт дождь, капли ударяют в лужи и выбивают другие капли, но и те, и другие теряют форму. Капли сливаются в лужи, стекаются в потоки, уходят в землю, летят струйкой пара обратно в небо; или принимают форму, разлетаясь брызгами, осаждаясь росой, твердея льдинкой в глубине неба, прежде чем начать гибельный десант.

Мы, чудовища земные, составляем часть этого пути, в нас текут и стоят те же самые капли. Вода текущая и вода стоячая, «живая» и «мёртвая» очень отличаются — но обе суть вода, образующая Реку в её движении и чередовании форм. Для воды всё равно, всё правильно: стоять к небу зеркалом, и течь к океану, и лежать на вершинах, и медленно плыть над ними — всё в свой черёд. Литься в тебя, литься в тебе, литься из тебя — всему пора.

Чтобы ты мог быть, Всеобщее отвлёкся, на мгновение забыл ничтожную долю Себя, и сразу же вспомнил; а у тебя жизнь просвистела, и сразу хана. Он смотал клубок ассоциаций и размотал, а ты случился и пропал вновь. Ты мчишься в туннеле из картинок, в конце каждой ветки — стена, о которую ты и убьёшся. Все пути ведут в тупик, выхода нет. Можно наслаждаться движением и не тупить на поворотах, а так-то ты всё равно что издох уже. Да ты с рождения ничем другим и не занимался — вдыхать, выдыхать, подыхать. Похуй же. Жизнь такая шлюха — хоть как её еби, на ней и кончишься; и заплаченное, и заначенное оставишь.

Оглянись, всё вокруг сыпется, рвётся, бьётся, тухнет, горит и воняет, всё ломается, трётся, искрит, протекает и зря греет воздух. Вокруг тебя бегают, прыгают, ползают и летают свечки-гнилушки, горящие на низких цельсиях. Все вокруг умирают двадцать четыре часа в сутки, ты сам живёшь в горящем доме, он тлеет на 36,6. Зимой холодно, летом жарко, жрать мало, падать больно, вставать тяжело, вокруг кусаются и поедают. Уже ясно, что Иначе Не Бывает и что Так Оно И Закончится.

А закончиться легко, очень легко. Человеческое устройство безумно сложно, и всякий лекарь проходит свой путь от «хз как это вообще может работать» до «хз как оно работает, дай ему бох здоровья» и до «хз, но если так, то может и поработает». Ты вот не думаешь о дыхании, а задушить тебя можно скорее, чем закончится любая из песенок, которые зачем-то «слушаешь» за рулём. Всё вокруг нелепо, идиотски опасно: тут подождал, там успел, а сколько было случаев, когда могло Неповезти. Да можно и просто подавиться, чихнуть неправильно, невовремя выйти на улицу — и всё, стоп машина.

Если у тебя копались уже в кишках (при аппендэктомии, например), то знаешь момент, когда их раздвигают и перекладывают; это так муторно, что лучше бы болело. Именно так муторно будет перед тем, как отключат, потом станет темно. В темноту уйдёт твой последний звук, но ты его не узнаешь. Боли уже не будет, но останутся запах и вкус, и ты захочешь, чтобы они ушли. Потом уйдут и они, затем осязание, последним чувство тела.

Именно так муторно будет и после, когда тебя размотают как того кота учёного, что «всё ходит по цепи кругом» (а цепь златая всё разматывается и разматывается из распоротого брюха). Все твои  моменты связаны своей эмоцией, как перфокарты спицей; прежде чем лента «твоей жизни» размотается, эмоции испытают тебя (как ты испытывал их), самые любимые сильнее и дольше. Потом высадит на измену: как если оставил Борсетко С Котлеткой на крыше своей Ласточьки, а потом, уже на подписи у нотариуса — Вспомнил. Или когда выехали уже из ТЦ, и внезапно АГдеРебёнок. Примерно так же, только постепенно и по нарастающей, накатывает Суть — вспоминаешь всё, чего живым о себе не знал.

Лента твоей биографии свёрнута в запутанный клубок ярких и тёмных картинок; эта сложная фигура и есть твой персонаж, он есть форма свёрнутой биографии. Только как форма, определённый порядок, узор из осознанных и неосознанных актов восприятия существен персонаж, которым ты играешься в мир. «Ты» есть, как есть толпа, пока она не разойдётся. И каков «ты», определяет только форма ленты: свернулся ли гадюкою, или какашкой. Ты есть «ты», пока держишь фокус сознания на этом чучеле из памяти. Таким образом «ты» — просто привычка, привычка устойчиво видеть определённый набор восприятий. Между потоком осознания и непознаваемым есть тонкая линза, перефокусирующая поток в твой воспринимаемый мир, проекцию потока на непознаваемое. Это «ты», а единственный Ты, который не «ты», это тот, кто двигает фокус осознания.

Едва ты родился, где-то завели груженый щебнем камаз, на лобовухе твоё ФИО светится: за тобой уже выехали. Твой камаз где-то на трассе: то его видно по чорному выхлопу, то слышен его надорванный ряврявряв, а то и сам мелькнёт за скользкой горкой впереди; он везёт тебе единственный в твоей жизни факт, и он его доставит. Хана, без вариантов.

А что будет с ними, кто ходит за тобой с широко закрытыми глазами и хочет жить в сказке? Что будет с ними, кто хихикает и перечит и отворачивается от нехорошего (и правильно делает)? Что с теми, кого без тебя залечат, ограбят, заморят? Представляешь, каково им будет среди рук загребущих и пастей раззявленных? А всё одно хана.

Оглянись, всё вокруг движется, рвётся, бьётся и упирается, всё цепляется, дерётся, хитрит, убегает и изворачивается. Вокруг тебя действуют победители, все как один чудовища и потомки чудовищ, которые смогли: не могли, но превозмогли и смогли, ибо нехуй. Все вокруг выживают двадцать четыре часа в сутки, ты сам живёшь хищником-убийцей, кроящим лицо земли на двух-трёх тысячах калорий в день. Зимой холодно, летом жарко, вокруг интересно, опасно, и много вкусного на поедание.

Хана? И тут она. Меня не на-

Самое невероятное чудо, это что ты ещё жывой: по всем раскладам тебя не может быть, и не должно быть, и скоро не будет, а ты вот он топчешься, руками-ногами дёргаешь, рот от жалоб не закрывается; а ещё ты можешь им кусать унд поедать, и больше того — просто дышать, прикинь: вдохнул — и радостно, выдохнул — и счастлив. Ты до сих пор жив и действуешь, это ж какая тебе скощуха вышла, мамкину десантнику. Вообще ни за что, чисто босяцкий подгон от Всеобщего.

Так что цени, не посрами ПэДэВэ, и прыгай уже к матери нашей общей, тебе вон зелёный включили.

http://itzerkva.com/odin-huj-sdohnu/